Дмитрий Нагиев: Я вернулся из армии с отбитыми почками и рассыпающимися зубами
21.11.2012 07:29

Дмитрий Нагиев: Я вернулся из армии с отбитыми почками и рассыпающимися зубами

MIGnews.com.ua

Актер рассказал о своей работе в театре, юности, службе в армии, учебе в институте, работе на радио, телевидении и многом другом.

- Мы сейчас в гримерке Театра эстрады. Через два часа, Дима, ты выйдешь на сцену в антрепризном спектакле, который играешь уже не первый год…

- Не первое десятилетие, я бы сказал.

- "Не первое десятилетие" - это много. Тебе не хочется что-то еще сделать в театре?

- За всю жизнь у меня в театре было семь спектаклей, потом осталось четыре, три, на сегодняшний день мы играем лишь один спектакль - "Кыся". Потому что мы всегда старались закрыть спектакль на самом пике. Я играл не то что на аншлаге - зрители, можно сказать, висели на люстрах. Я подозреваю, что и сегодня, несмотря на вторник, зал будет битком. Как только продюсеры почувствуют, что чуть-чуть больше приходится вкладывать денег и энергии в рекламу, значит, пришло время удивлять чем-то другим. Я сейчас нахожусь в состоянии, когда я думаю, ковыряюсь. Советуюсь, встречаюсь с актерами.

- И о чем ты думаешь?

- Чем удивить. Столько за последнее время перепахали зрительских мозгов - и барахлом, и хорошим материалом, - что я отказываюсь входить в просто спектакль, это должно быть событие.

- Твоя театральная ниша - это только коммерческий материал?

- Я не могу, как поэт Хлебников, писать в стол, я должен видеть много зрительских глаз.

- А что если спектакль некоммерческий, ты считаешь много зрительских глаз не будет? Если, например, играть классику?

 - Ну, во-первых, меня в классику не зовут. Я бы с удовольствием сыграл, хотя и не у каждого режиссера. В плохую классику я не хочу идти. Вспомните слова Немировича-Данченко, который говорил, что, если в театре ставится только классика, это мертвый театр. Я считаю, мы должны двигаться вперед. Когда я говорю "мы", я смело надеюсь, что у нас все-таки держава богата творческими людьми, к которым я себя пытаюсь причислять. Высокое искусство - невысокое, для меня неважно. Я не боюсь комедии. Я боюсь банальности.

- Понял тебя. А почему ты сейчас в помещении сидишь в темных очках? 

- Не знаю. Я жду, что сейчас кто-нибудь войдет, а я уже готов.

- Готов к чему?

- Помнишь, как в "Убить Билла": "Как я выгляжу? - "Ты выглядишь готовым". Вот я часто выгляжу готовым. Когда я выхожу из дома, для меня начинается некая работа. Сегодня я придумал, что буду такой загадочный, в шапке и в очках. Тебе не удастся меня разубедить, что можно расслабиться и довериться тебе. (Снимает очки.)

- Мне просто трудно с тобой общаться, не видя твоих глаз. У тебя же вполне красивые глаза, зачем их скрывать?

- Вадик, ты не сечешь поляну. Шапочка! И к ней очки, понимаешь? Шапочка без очков не имеет смысла. (Снимает шапочку.) Этот комплект продуман, я над ним сколько-то минут поработал дома.

- А какие еще были варианты?

- Никаких, я уже знал, в чем сегодня пойду. Я не из тех, кто зависает на одежде, но стиль стараюсь не терять в любой ситуации.

- Тебе без очков и шапочки очень хорошо - живое лицо. И мы с тобой очень похожи лысинами на данный момент. Кстати, почему ты лысый? Еще недавно у тебя были кудрявые волосы.

- Если просто объяснить... Однажды закончился спектакль, и я думаю: интересно, как это будет, если наголо подстричься? Только что мне гримеры клеили лысину, мне показалось это симпатичным и забавным. Я взял и подстригся. А наутро, как это водится, позвонили с одного из федеральных каналов и предложили вести "Две звезды". Я понял, что вхожу в "Две звезды" абсолютно лысым, потому что проект начинается через пять дней. Ну и пришлось "поддерживать прическу".

- Скажи, Дима, часто ты такие поступки совершаешь - спонтанные, по настроению?

- Думаю, нечасто. Я все-таки не отношусь к рисковым парням. Хотя недавно я чуть-чуть отрастил волосы и покрасился в белый цвет. (Показывает свое фото в айфоне.)

- Тебе идет. А серьга у тебя с юности?

- Серьга у меня с двадцати двух лет. Я пришел из армии, и начался этап самоутверждения. Я покрестился. Потом сам решил проколоть уши, когда проходил мимо цыганки, которая дырявила уши в торговом центре. С тех пор так и хожу.

- Зачем? Серьга тебя от чего-то защищает?

- Нет, не думаю. Это сейчас я, может быть, подкладываю какие-то мысли под те амулеты, которые вешаю на себя, - крестик, сердечко. И мне кажется, что они защищают, хотя зачастую они висят и только мешают.

- Дима, ты в армию пошел, потому что хотел служить или просто не смог увильнуть?

- Я фарцевал. Я дитя знаменитой питерской "Галеры", прошел всё, что описывает Михаил Веллер в "Легендах Невского проспекта". Я был совсем еще молодой, мне было семнадцать-восемнадцать лет. Я залетал в автобус с финнами или с немцами, быстро скупал вещи и продавал их потом на "Галере", знаменитой питерской толкучке. "Галера" - такая же принадлежность того времени, как магазины "Березка" или "Альбатрос".

- Ты этим занимался, чтобы были деньги?

- Да, ради денег. И меня взяли с валютой. У меня было два выхода: либо под следствие, либо в армию. Призыв уже закончился, но мама, пользуясь связями, тем, что она преподает в военной академии, меня за три дня запаковала в армию.

- Мама - интеллигентная женщина, доцент в военном институте. Представляю, в каком шоке она была, когда всё это произошло.

- Ну я, во-первых, ей ничего не рассказывал о том, чем я занимаюсь. Когда у мамы появлялись новые сапожки, она просто радовалась, что сыночек начал зарабатывать. Я числился грузчиком в универсаме и по утрам даже успевал там поработать. Параллельно учился в Ленинградском государственном электротехническом институте имени Ульянова (Ленина). Я поступил туда после школы, поскольку был мастером спорта, а там развивали дзюдо. Я подавал кое-какие надежды в спорте, поэтому тренер отправил меня туда на дневной факультет. Мне было сказано: только не сдавай чистый лист на экзамене, хоть что-то напиши, тебя примут. Я ничего не написал, сдал чистый лист, и огромными усилиями меня устроили на вечерний. С правом посещения дневного, чтобы через год перейти на дневной.

- А тебе нужен был вообще электротехнический институт, ты хотел там учиться?

- Я хотел иметь высшее образование. После восьмого класса я пытался поступить в трамвайно-троллейбусное управление, но меня не взяли, а из школы выперли. Я был абсолютный троечник. Очень долго был "помоечником". "Помоечники" - это гопота дворовая, пацаны, которые носили кирзовые сапоги, перетягивались военным ремнем и лазали по помойкам. В пятом классе это закончилось, и я стал плотно заниматься спортом.

- Я прочитал в Интернете, что тебя в школе били, оскорбляли, потому что ты был толстый, неуклюжий. Спорт для тебя стал способом самообороны?

- Можно было бы сказать, что мне нравилось заниматься спортом, чтобы защищаться. На самом деле мне просто нравилось слово "самбо" - самооборона без оружия. Слово нравилось, а тренировки - нет. И тем не менее я там дневал и ночевал.

- Вы жили вдвоем с мамой?

- Нет, мы жили втроем: я, мой младший брат и мама. Ну, еще собака, собаки у нас периодически менялись, мы всю жизнь с собаками. И как только меня выперли из школы, мама начала пытаться хоть что-то сделать и нашла кого-то. По каким-то тогда малопонятным связям, за коробку конфет и повидавшую виды хрустальную вазу, которую она принесла с поклоном директрисе, меня опять взяли в школу, в девятый класс. Для меня это было важно, я не хотел быть пэтэушником, я не хотел водить троллейбус.

- Ну хорошо, школу ты окончил, потом поступил в институт. Но без приключений тебе, видимо, и там было скучно.

- В ЛЭТИ мы поступили вместе с моей на тот момент любимой девушкой. Год я работал в гардеробе и мел улицу. Я много работал. Может быть, сейчас я об этом легко рассказываю, но тогда легкого было мало. В семь часов я уже махал метлой на улице Профессора Попова, притом что жил я достаточно далеко. Заканчивал мести и шел работать в гардероб. Это был некий заработок. Потом появилась "Галера".

- "Галера" - это возможность сделать свою жизнь более благополучной, да?

- Было огромное желание помочь маме. Несмотря на то что папа никогда от нас не отказывался и на сегодняшний день он для меня один из самых близких людей на земле, тогда и ему было нелегко материально, и нам было нелегко. Мы жили, мягко говоря, впроголодь, я всегда стремился помочь маме, хоть что-то отремонтировать в квартире. Брат был младше, он еще учился в школе. Я не мог тогда сформулировать - как и сейчас не могу, - для чего столько работать. Так же как я не могу понять, для чего Абрамовичу столько. Нет объяснений.

- В результате ты окончил институт или нет?

- Нет. Когда меня взяли с валютой, был конец первого курса…

- И тебя отправили в армию. В армии несладко было?

- У меня была тяжелая армия, полные два года. Была дедовщина, я служил в одной из самых страшных точек в стране, не хочу ее называть. Меня отправили из учебки в эту страшную точку "поднимать культуру в части".

- А почему тебя отправили "культуру поднимать"?

- Я из Петербурга был. В институте учился. Мастер спорта. Смазливый. Это всё сыграло зловещую роль в моей службе. В части было шестьдесят процентов узбеков. Плюс таджики, грузины, азербайджанцы. Многие поймут весь ужас моего положения.

- Но у тебя самого туркменская кровь, как я понимаю.

- Туркменской крови у меня нет. У меня есть арабская кровь. У папы в паспорте записано, что он азербайджанец, но он из арабов. И дело не в крови, а в менталитете. У меня был русский менталитет. И вот я с весом в шестьдесят один килограмм, со смазливым лицом и записью "мастер спорта" попал туда. Те, кто был послабее духом, согнулись и служили. Кто был посильнее, тот лез в петлю или глотал иголки, чтобы увезли хоть на какое-то время на операцию в Москву.

- А ты в петлю лез или иголки глотал?

- Я на какое-то время согнулся, поскольку, можешь представить, нас было всего двое русских, "молодых". Не передать, что это было. Нас били. А поскольку я пытался сопротивляться, каждый из трехсот пятидесяти человек в части пытался проверить, какой я мастер спорта. И как ты понимаешь, "мастерство" покинуло меня очень быстро - от недоедания, недосыпания, побоев. Когда меня отправили на первенство вооруженных сил по классической борьбе, я проиграл, что совершенно естественно. Я не тренировался черт знает сколько, и полгода после этого меня метелили, не давали спать.

- Скажи, Дим, такая армия тебя озлобила, сделала агрессивным, жестким, закрытым?

- Закрытым - да. После армии я так и не научился раскрываться, хотя там я тяжело, но все-таки поставил себя в ситуацию, когда меня не трогали. Потому что в состоянии аффекта мог уже и убить. Когда говорят "армия сделала мужиком", то я отвечу: тупость, быдлотень и грубость не делают мужиком, делают скотом. Это всё мифы, придуманные скобарями, что наша армия делает мужиков.

- Ты вернулся из армии и…

- Я вернулся с отбитыми почками, с рассыпающимися зубами... Ни здоровья, ничего мне армия не прибавила. Но зато столько книг, сколько я прочитал в армии на ночных дежурствах, я не читал никогда в жизни. Я пришел в театральный институт с абсолютным осознанием того, что я делаю. Я понимал, что мне никто не поможет, ни мама, ни папа, ни друзья, потому что вокруг никого не было, близкого к этой сфере. Мама рассказывала, как она когда-то пела в хоре и один раз видела на улице знаменитого актера Кирилла Лаврова. Он чихнул, она ему сказала "Будьте здоровы", а он засмеялся и сказал: "Какая вы красивая". Это были воспоминания, которые передавались из поколения в поколение. Вот на этом всё и закончилось.

- А почему ты вообще пошел в театральный?

- Я всегда мечтал быть актером.

- Тогда почему такой извилистый путь, Дим?

- Я не верил, что поступлю. Было двести человек на одно место. А когда поступал во ВГИК мой папа, было вообще пятьсот. Эти цифры меня всегда пугали. Но когда я пришел из армии, я сказал: "Мама, я хочу попробовать поступить". За полтора месяца до дембеля я приехал в отпуск, серого цвета. Был как зверь, потому что уже никого не было на верхушке, были только мы, дембеля. Когда я пришел в отпуск, я сразу с вокзала приехал в ЛЭТИ, забрал документы. Я не знал, что буду делать, но понимал, что там учиться не хочу.

- Ты говоришь, у тебя отец поступал во ВГИК. Он актер?

- Нет, папа поступал два года подряд и не поступил. Он отчаялся, пошел в институт киноинженеров в Петербурге. Он старший инженер в Ленинградском оптико-механическом объединении. До сих пор работает. Его держат, потому что специалист, ну и хороший дядька.

- Понятно. Вернемся к абитуриенту театрального института Диме Нагиеву. У тебя такая увлекательная линия жизни! 

- Я дослужил в армии, приехал в Питер и сразу на следующее утро пошел на экзамены. Мне нечего было надеть, брат служил в армии к тому времени, он сносил всё, что я оставил, поэтому "гражданки" у меня не было, я пришел в военной форме. Мама мне сказала: "Димочка, я узнала, в Екатеринбурге тридцать человек на место, езжай в Екатеринбург". Я сказал: "Вот провалюсь здесь и поеду в Екатеринбург". Пришел на экзамены и поступил на курс с первого раза. Не знаю, чем это объяснить.

- А почему после института актерскую карьеру ты отодвинул в сторону, положил в ящик и закрыл на ключ?

- Это так кажется. Я уехал работать актером во Франкфурт-на-Майне.

- Во всем ты ищешь трудности. А в Питере не пытался поступить в театр?

- В БДТ меня не брали, я пробовался. Игорь Владимиров (в то время главный режиссер Театра им. Ленсовета. - ред.) заснул на моем прослушивании. А вечером он пришел на капустник, который делали в Доме актера я, Игорь Лифанов и Дима Хоронько, руководитель "Хоронько-оркестра". Он хохотал и сказал: какой хороший парень! Ему Владимир Викторович Петров сказал: "Здравствуйте! Ты сегодня спал на его прослушивании". А он: "Срочно ему скажи, чтобы завтра с утра был у меня". Я не пошел, я обиделся. Дима Хоронько пошел. Его взяли. Меня особенно и не тянуло туда, потому что театр Ленсовета уже спал вместе с Владимировым. Но куда-то надо было идти, я не понимал куда. И вдруг очень известный в тот момент Театр "Время" предложил мне и еще троим ребятам с курса поехать в Германию. Мы репетировали месяц в Питере, а по два месяца колесили.

- Это была красивая жизнь?

- Нет, это уже был хвост интереса к лубочному искусству. Спектакль у нас был очень красивый, с расписными задниками, с богатыми костюмами. Сказки на немецком языке для немцев. Это продолжалось два года…

- …и экзотика надоела?

- Потом у меня началось радио. Радиостанция "Новый Петербург", которая переросла в "Радио Модерн".

- Это было время твоего триумфа. Ты стал очень знаменитым в Питере, насколько я понимаю.

- На "Модерне" - да. К сожалению, мы не вещали на Москву, но по всей стране это была бомба, и москвичи прилетали послушать наше радио в Питер. Я четыре года признавался самым популярным диджеем в России.

- Тебя, кажется, выгнали с этого радио.

- Это уже спустя время. Могу объяснить. Умерла Тамара Петровна Людевик, человек-монстр, гений, которая создала империю "Радио Модерн", вывела в звезды меня, Сережу Роста, Алису Шер, Гену Бачинского, Сережу Стиллавина, Аллу Довлатову, Сережу Шнурова. Она просто с улицы подбирала таланты для радио. И когда она умерла, два недалеких мальчика, ее соучредители, остались у руля и потихоньку начали всё разваливать. Сначала ушла Алиса Шер, за ней ушел я, и дальше ушли все. Меня не увольняли, но создались условия, при которых я работать не мог. Я, человек, создавший плейлист на "Радио Модерн", почему-то должен был работать по листу, сворованному у "Европы плюс".

- Ты говоришь, "вывела в звезды", а когда ты почувствовал себя звездой?

- Я и сейчас еще не чувствую. Давай возьмем "звезды" в кавычки, хотя в стране, где участники "Дома-2" являются звездами, те, кого я перечислил, уж тем более.

- Многое у тебя было по стечению обстоятельств, тебя бросало из стороны в сторону. А когда ты понял, чего действительно хочешь добиться в жизни?

- Как только я поступил в театральный институт, я понял, что сижу в своей тарелке, занимаюсь своим делом. Ты говоришь, я забросил актерскую профессию. А ты забыл про "Осторожно, модерн!", который на третий год существования "Радио Модерн" начался? Разве прапорщик Задов не актерская работа?

- Конечно, это актерская работа. Я помню, Людмила Гурченко мне рассказывала о том, как ей было приятно с тобой работать.

- Так что актерство я никогда не бросал. Другое дело, что я брался за всё, и поэтому мой покойный педагог Александр Романцов, большой актер, настоящий актерище, со мной какое-то время не разговаривал. Журналисты звонили ему, говорили: "Дима Нагиев человеком года признан, расскажите о нем". Он говорил: "У меня много других выпускников, о которых мне приятней говорить". Он считал, что я продал театр, предал.

- Почему все-таки и в дальнейшем не сложился твой роман с театром?

- В хорошие театры меня не звали, а их можно сосчитать по пальцам на руке. В Питере только БДТ. И конечно, как все мы тогда, я мечтал работать у Марка Захарова.

- Ты рано женился, да?

- Вот сколько себя помню, столько я женат. Я пришел из армии и сразу женился на Алисе Шер. Мы познакомились еще в театральной студии. Был в моей жизни такой эпизод, когда я вскрыл себе вены из-за неудачной любви и мама меня отправила в театральную студию, где я познакомился с Алисой, тогда еще не Шер. Шер - это псевдоним, который родился уже позже. Студия была сразу после школы.

- Во время армейской службы ты хранил это чувство к Алисе?

- Не было никакой любви. Когда я пришел в отпуск, мы совершенно случайно встретились. "Привет, а ты как?" - "Ну вот я так". - "И я так". - "А давай переписываться будем?" - "Давай". Как-то так, из одиночества, наверное, и возникло чувство.

- И долго вы прожили вместе?

- Тринадцать лет. Столько всякого вранья писали о нас! А мы всегда нормально общались и даже на сегодняшний день поддерживаем отношения. Во вражду мы не ушли.

- Сейчас пишут, что ты скоро собираешься снова жениться.

- Это нерадивые журналисты, они мне звонят и спрашивают: "Это правда?" Я говорю: "Это неправда, я не буду вам рассказывать о своей личной жизни". И всё равно пишут.

- Дима, твой сын Кирилл учился в Школе-студии МХАТ. Его отчислили из института - это ударило по твоему самолюбию?

- И по моему, и по его. Как только слег Роман Козак, руководитель курса, Кирилл, который был одним из лучших на курсе, почему-то был отчислен. Мне хочется посмотреть в глаза педагогам и спросить: "Если вы не любите творчество отца, какое это отношение имеет к сыну?"

- А ты думаешь, его отчислили из-за того, что тебя не любят?

- А ты думаешь, есть какая-то другая причина? Достаточно посмотреть на парня и на тех, кто закончил этот курс.

- Кирилл наверняка пришел тогда к тебе с вопросом: "Папа, что мне делать?"

- Конечно. И я ему в который раз сказал, что не умею договариваться и просить. Я в Школу-студию МХАТ не ходил и не понимал даже, как просить, и не буду, ты меня прости.

- И в результате?

- Кирилл узнал, кто набирает курс в Питере. В тот момент в школу-студию при Большом драматическом театре набирал Григорий Дитятковский. Кирилл пришел, стал пробоваться, и Дитятковский сказал: "Сынок, если бы я тебя брал на первый курс, я бы всем позвонил и сказал, что нашел гения. Если бы я тебя брал на второй курс, то подумал бы, что я нашел очень неплохого парня. Поскольку я тебя беру на третий курс, я тебе официально заявляю: ты не знаешь ничего". Это к вопросу об уровне обучения в некоторых заведениях. В результате Кирилл закончил студию при БДТ.

- Дима, а вы с сыном близки? Энергетически, внутренне.

- Энергетически - да. Хотя сейчас, когда он вырос, я понимаю, что мы разные. Кирилл мне сказал, что больше всего на свете любит сниматься в кино, что он сейчас и делает достаточно часто, и рыбачить. Я больше всего на свете люблю женщин, и только потом сниматься в кино. И ненавижу рыбачить. Вот видишь, как немного совпадений. (Улыбается.) Конечно, мы близки, но все-таки должен сказать, что сын для меня всегда остается маленьким сыночком несмотря на рост метр девяносто два.

- Сын с тобой вместе и в спектакле играет, и в кино снимается.

- Да, в спектакле "Кыся". В кино он снимается в десяти процентах тех фильмов, где снимаюсь я. Я ненавижу актерские династии, когда с малолетства за руку и на сцену.

- Тебе никто в жизни не помогал, ты всего добивался сам, и это вызывает огромное уважение. У сына твоего, как я понимаю, всё равно есть ощущение, что папа позвонит, папа поможет, папа сделает.

- Я бы хотел иметь возможность ему помогать. Если бы мне хоть кто-то помог, всё было бы немножко быстрее. Я работаю на Первом канале всего восемь лет из моей двадцатилетней карьеры. Было бы просто здорово, если бы кто-то в бане вдруг сказал одному из телевизионных руководителей: "Костюнь, ты не видел этого парня? Вот посмотри на айфоне, я тебе покажу, какой красавчик".

- Но с другой стороны, Дим, медленней добившись всего сам, ты знаешь цену этим победам, этим удачам. (В гримерку заглядывает Кирилл Нагиев. Увидев, что отец занят, он тихо закрывает дверь.) Теперь, Дим, о другом. Ты очень жестко, порой цинично общаешься с людьми. Понятно, что это имидж, что это твоя работа. А как ты воспринимаешь такое поведение по отношению к себе?

- Знаешь, американцев спрашивают: "Вот у вас нельзя драться, а что делать, если обижают твою девушку в ресторане?" Они искренне удивляются вопросу и говорят: "Не ходите в рестораны, где могут обидеть вашу девушку". Поэтому я отвечу, что стараюсь избегать ситуаций, где циничное отношение может проявиться по отношению ко мне.

- Но бывает, что тебя ранят? В молодости ты не всегда мог защититься, ответить. Сейчас такое бывает?

- Я уважаю многих, кто может меня обидеть, со многими я говорю на одном языке, а с некоторыми людьми, персонажами, светскими львицами я не хочу общаться и не общаюсь. Я себя категорически оградил от таких людей.

- А тебе не обидно, что от тебя ждут только приколов, шуток? Ты не устал от такого восприятия?

- Отвечу: мне не обидно. Я пытаюсь шлифовать свой слог, чувство юмора, пытаюсь не разочаровывать.

- Ты никого не пускаешь в свой дом. Но, тем не менее, где-то я прочитал, что у тебя дома красные стены.

- У меня всё в светлых тонах. Есть только одна красная стенка на лестнице, которая меня совершенно не раздражает, и у меня темно-бордовая спальня. Как человек, все-таки иногда читающий, я знаю, что красный цвет в спальне раздражает две минуты. Потом он производит совершенно противоположный эффект - ты засыпаешь. Я ненавижу китч, я люблю пастельные тона, ближе к белому.

- Красная стенка многое, кстати, объясняет в твоем характере.

- Да, конечно, метания, красная стена вдруг на фоне всего белого. Казалось бы, откуда она взялась? Или вдруг на потолке в спальне - Даная.

- Даная на потолке! А ты говоришь, что ненавидишь китч.

- Если относиться с юмором, тогда это всего лишь Даная на потолке моей спальни, которая вызывает улыбку, не более того.

- Дим, ты говоришь, что остаешься молодым. Но все-таки тебе сорок пять лет. Кризис среднего возраста ты как-то ощутил?

- Я думаю, что он как начался у меня в тридцать два, наверное, так и тянется.

- А как ты понял, что этот кризис начался?

- Я понял, что мне уже тридцать два, а я еще ничего и никак. Меня в тридцать четыре пригласили в Москву как самого популярного диджея страны в программу "Колесо истории" к Якубовичу. Самый популярный! А Якубович даже имени не знал, он меня во время съемки все время называл "Ну а вы как думаете?". Я понимал, что здесь своя жизнь, своя тусовка, куда мне не пробиться.

- Понятно, это тебя раздразнило.

- Да, видимо, тогда появилась цель. Лет десять назад мы приехали в Москву с "Кысей", билетов в кассах не было, за месяц до этого их раскупили, без рекламы. Мы вышли в заполненный до отказа зал, как в фильме "Гладиатор", - помнишь эти слова: "Мы возвращаемся в Колизей".

- Потом была программа "Окна", которая, судя по всему, оказала тебе медвежью услугу.

- Конечно. Когда я выходил на набережную в Сочи на "Кинотавре", папарацци забывали, что есть еще и другие актеры. Я не мог носа высунуть из номера, у номера толпились они. Но с окончанием "Окон" я понял, что режиссеры - кинорежиссеры - забыли, что я еще и артист.

- И опять надо было всем объяснять, кто такой Нагиев на самом деле.

- Как после прапорщика Задова я доказывал, что я могу быть Вахтангом Маргеладзе в "Кроте" или что-то еще играть, так и после "Окон", когда я выходил на сцену, всё равно какое-то время слышалось: "Окна" давай!" Это нормально. И Игорь Верник, улыбаясь, всегда должен доказывать, что помимо улыбки еще есть нутро. В этом нет ничего страшного. Есть фотография - шахтеры выходят из забоя, и подпись: "А теперь расскажи им, как ты устаешь на репетициях". Вот сейчас мы сидим в холодной гримерке, но это всего лишь холодная гримерка в центре Москвы. Мало ли чего и сколько я преодолевал. Значит, так было надо.

По материалам ОК!

Новости по теме:

Сын композитора Дмитрия Шостаковича: Дома была приготовлена сумка на случай, если за ним придут

Сергей Шнуров: Любая нормальная группа играет для себя

Анна Заворотнюк: Достаю звезд расспросами
 

Теги материала: актер, интервью

Оцените материал: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [112] всего оценили 13

Статьи по теме

Новости партнеров
Другие новости

Спецтемы

Вопрос дня

Боитесь ли вы холода в своих домах?
  Покупка Продажа
USD 28.1000 28.3500
EUR 32.4500 33.0000
RUR 0.3950 0.4200
BTC 6,115.5337 6,759.2739
Яндекс.Метрика