"Сам себе президент, парламент и академия наук", - так характеризует себя москвич Сергей Роганов, автор нашумевшего романа "Евангелие человекобога. Посмертно. Собственноручно". Авантюрист до мозга костей, он успевает выступить с лекциями в Тюбингене или Вашингтоне и отредактировать районную газету, организовать совещание в Кремле и тут же отправиться на попутках в Астрахань за фурой арбузов. Пишет урывками, размышляет только когда ходит пешком, а ходить может без остановки километрами. Оригинального мыслителя удалось разговорить писательнице Ирэн Роздобудько.
- Ты пишешь о смерти и очень не любишь, когда тебя об этом спрашивают. Почему?
- Потому что традиционно интерес к этой теме связан с кладбищенской чепухой, охами и вздохами по поводу будущего переселения в могилу, на худой конец, с творчеством экзистенциалистов - Камю, Сартра, Ясперса, Хайдеггера. Но их идеи давно хранятся в бабушкиных сундуках истории. Мы живем в совершенно другое время. Сейчас, например, захваченные в Ираке заложники не спешат героически погибнуть, а плачутся в телекамеры своим президентам, моля о спасении.
- Ты осуждаешь желание людей жить?! Ты бы поступил в такой ситуации иначе?
- Точно так же поступил бы. Нет, конечно, сначала бы уперся, - натура! Но потом, в самую последнюю минуту, расплакался бы и просил о помощи президента Путина. Ну, нет больше у нас, членов общества потребителей, желания героически гибнуть. А вот потребность в пародии - это дело другое, пародия - это нерв времени. Поставь сегодня в любом парке аттракцион "Распятие", и он бы имел оглушительный успех, особенно среди так называемых интеллектуалов. А вспомните, как отреагировали на карикатуры на пророка Магомета мусульмане. Их отношение к смерти во имя идеи - это серьезно. Именно поэтому мы и будем им проигрывать.
- Ты называешь постсоветское общество потребительским, но можно ли осуждать людей, которые только-только освоили гражданские свободы и рыночную экономику?
- Формирование потребительской психологии не зависит от уровня или типа экономического развития государства. И при авторитаризме общество может быть потребительским и непременно становится таковым, когда на первое место выходит идея наслаждения, пусть и скудного, обеспеченного "телефонным правом" или партийным блатом, а не задачи создавать и радикально преобразовывать систему. Это закон развития любого общества, хотим мы этого или нет. Потому-то СССР 1960-х-1980-х годов - это, по сути, потребительское общество, уже в то время все героические идеалы ушли в песок. И то, что произошло потом, то, как развивалась Россия в 1990-е, - это советская потребительская идеология в действии. Я никого не осуждаю, а просто констатирую факт.
- В названии твоего романа - человекобог и его смерть. Это тоже пародия? Или попытка выработать новое отношение к смерти?
- Все мы, перефразируя Маяковского, немножко человекобоги. В советское время одни, сейчас - другие. Конечно, мой роман - это пародия на собственную жизнь, показанная сквозь призму событий новейшей истории. Поэтому он, вероятно, и оказался востребован многими людьми и в России, и в Украине, и в Израиле, и в Европе, и в Америке. Ведь каждый, так или иначе, хотел бы возразить герою "Бесов" Федора Достоевского Кириллову, который не понимал, как можно подтвердить существование бога, не убив себя, продолжая жить, как ни в чем не бывало.
Наш бог - советская империя - рассыпался в мгновение ока, но убивать себя после этого, кажется, никто не собирался и умирать не спешил. Но, может быть, Кириллов был прав, и стоит решиться убить себя и стать новым богом? Хвататься за револьверы современным потребителям не пристало, потому роман - еще и попытка переосмыслить сам феномен смерти.
- Но почему Евангелие? И как ты относишься к православию, к стремлениям возродить традиции русской религиозной философии?
- "Евангелие" в названии - тоже пародия на наши вековые стремления все преподносить не иначе как новую "благую весть" - хоть философский трактат, хоть роман, хоть кандидатскую диссертацию. Что же касается православия, то я атеист. Столбовой атеист. К тому же православие в сегодняшней России, в целом, - мыльный пузырь, просто изрядно позолоченный. А традиции, которые якобы возрождаются, - миф. Возрождать традиции можно единственным способом - создавать новые, а здесь, увы, нам надо помолчать.
- Как я понимаю, Достоевский играет особую роль в твоем творчестве. Это твой любимый писатель?
- Сразу одна поправочка: Достоевский - прежде всего, мыслитель. Между прочим, его так в мире и знают - в США и в Европе. И не только знают. Скажем, студенты Вашингтонского университета устраивали себе коллективные чтения "Записок из подполья" вместо семинаров по математической логике. И в Англии его так изучают. И в Южной Корее. И в Германии.
- Сергей, что такое, по-твоему, современная российская философия?
- Ее просто нет. Уровень развития философской культуры определяется не количеством соответствующих преподавателей на факультетах или кафедрах. Но и одиночек-мудрецов в отдельно взятой деревне, да еще и раскатанной по бревнышкам, быть не может. Философия - не турецкий или китайский ширпотреб, который можно ввозить баулами и продавать на рынках. А, впрочем, если вместо курток и куриных окорочков начать завозить тома Дерриды или Делеза, ситуацию в культуре это сегодня не изменит.
Не так давно в философском сообществе в ЖЖ появился любопытный вопрос: "Друзья, знакомая готовит лекцию в Берлине о современных российских мыслителях. Кто подскажет, кого можно включить?" Как поется: а в ответ тишина. Тишина потому, что в вопросе отдельно подчеркнули: речь идет не об интерпретаторах, не о "пересказчиках" западных школ и концепций, а о самобытных мыслителях, со своими оригинальными идеями.
- А сам ты кем себя считаешь? Философом? Писателем?
- Я, как Смердяков Достоевского, - созерцатель, из тех, которые, по словам автора "Братьев Карамазовых", накопят впечатлений за долгие годы, а потом "вдруг" подадутся в Иерусалим спасаться, а может, и деревню родную спалят.
- Вот уж не подумала бы, что кто-то может отождествлять себя с лакеем-отцеубийцей Смердяковым!..
- Да он ведь блестящий умница: всю подноготную "мыслителю" Ивану Карамазову по полочкам разложил. И не струсил, как Иван, и перед собой не юлил, и точку последнюю в жизни своей храбро поставил - бросил брату глупую пачку украденных кредиток и повесился. Я думаю, что многие из нас ощущают себя Смердяковыми: дом свой, страну дотла спалили и отцов немало положили. И в Иерусалим каяться не пошли, а за "французской" жизнью потянулись... Кажется, мы сами боимся признаться себе в том, что из себя представляем....
- Как ты, выпускник Киевского университета, относишься к последним политическим событиям на своей исторической родине?
- Я родился в Донецке, вырос в Харькове, учился в Киеве, но чувствую себя русским до мозга костей. При этом считаю, что украинский язык - уникален, он гораздо богаче, мелодичнее и образнее русского. Что касается политических событий, то до дрожи в позвоночнике не люблю, когда мы, москвичи, начинаем анализировать украинские события, строить прогнозы, а - еще хуже - менторским тоном поучать "заблудшего младшего брата". Чтобы иметь на это право, надо жить в Украине.
- Пешие путешествия, книги, лекции на Западе... Что еще в жизни тебя привлекает?
- Люблю возиться на кухне. Варить борщ и лепить вареники! Я смеюсь над коренными москвичами, когда они угощают меня тем, что называют салом. Я им советую хоть раз в жизни попасть на Благовещенский рынок в Харькове и увидеть, что такое помидоры, что такое яблоки, что такое "кровянка" и что такое сало, наконец.
По материалам еженеджельника "CN-Столичные новости"
